Захаров Николай Николаевич: история десанта и цветок вместо войны

Отец рассказывал это обрывочно, будто вынимал из старого вещмешка неудобные, тяжёлые осколки. Прадед, Захаров Николай Николаевич, мой полный тёзка, не любил говорить о войне. Вообще. И особенно — о том, сколько «народа загубил». «Но видно, много», — хмуро замечал отец, передавая эту фразу, сказанную однажды вполголоса, скорее воздуху, чем слушателям.

В их доме не висели ордена на выцветших колодках — лишь один, Отечественной войны, хранился в шкатулке, не на виду. Не пылились на видном месте фронтовые фотографии. Была лишь глухая стена молчания, которую мой отец, тогда ещё мальчишка, пытался пробить детским любопытством. Но одна история всё же пробилась сквозь годы — история про десант на Эльтиген, про каменные горы и про цветок, который оказался красивее, чем могло показаться.

Прадед отслужил срочную ещё в тридцатых, а когда началась война, воевал на Чёрном море матросом на торпедных катерах Г-5. Звание у него было старший краснофлотец — по армейским меркам, ефрейтор. Боевых выходов было много, и о каждом из них он молчал. Но однажды обмолвился.

«Матросы как пехота»

Ноябрь 1943 года. Керченский пролив выл и метался в шторме. Годом раньше гитлеровцы рвались к бакинской нефти, для чего бросили на Кавказ отборные части. В том числе знаменитую горно-стрелковую дивизию «Эдельвейс» — элиту, «спецназ» тех лет, натренированных воевать в горах. К осени 1943-го немцев уже отбросили, но бои на Таманском полуострове и в Крыму продолжались. Одной из ключевых точек стала высадка в Керчи, где советские войска пытались закрепиться на плацдарме.

Чтобы задержать врага, командование бросало в самое пекло моряков. Флотские, привыкшие к палубам и трюмам, воевали как простая пехота — в горах, без окопов. Прадед вспоминал: там, где траншею не выкопаешь — сплошной камень, — спрятать голову за валун уже считалось везением. Эльтиген — ныне посёлок Героевское под Керчью — вошёл в историю как «Огненная земля». Сегодня многие ищут на карте, где находится Эльтиген, чтобы приехать и поклониться тем местам. На небольшом клочке берега десантники держались около сорока дней, прикрывая высадку. Немцы жгли их из миномётов, поливали свинцом с самолётов, морили голодом — доставка продовольствия и боеприпасов была почти невозможна из-за морской блокады и штормов.

Именно там, в каменном крошеве и дыму, старший краснофлотец Захаров получил свой осколок. Мина разорвалась рядом, и раскалённый кусок металла хлестнул по поясному ремню так сильно, что, наверное, должен был разрезать человека пополам. Но пересек осколок только ремень — даже царапины не осталось. «Видно, живучий был», — усмехался отец.

Катера-малютки

Но большую часть войны прадед воевал не на суше, а на море — на торпедных катерах Г-5. В историю флота эти малыши вошли как скоростные, дерзкие и очень уязвимые. Корпуса их были дюралевыми, брони почти не было — одно-два попадания, и катер горел свечой. На вооружении — две торпеды по бокам да пулемёт на палубе. Это был советский торпедный катер Г-5 — один из самых массовых в своём классе.

Задача у экипажа была смертельно опасной. По воспоминаниям прадеда, они подходили вплотную к вражеским кораблям, сбрасывали за кормой торпеды, которые сначала шли следом за катером. Они намеренно прикрывали собой эти торпеды, подходили максимально близко к цели — и только потом резким манёвром давали торпедам путь. Бешеные лошадиные силы моторов уносили их из-под огня. Чудо, что на таком катере можно было выжить.

Про убитых прадед не рассказывал. Про то, как кричат раненые, — тоже. Вместо этого отец запомнил другой случай. Когда уже после войны пришла повестка всем, а отцу — нет, отец попросил прадеда сходить с ним в военкомат и спросить, почему так вышло. Прадед ответил, что он просто матрос, а в военкомате сидит офицер. Тогда отец сказал: «А ты ему скажи, сколько ты немцев потопил, и спроси про это у него. Он против тебя — щенок». Дед только отмахнулся: «Я не помню, сколько я топил». Он не любил рассказывать про убийства. И вообще думал больше о жизни, а не о войне.

Про цветок Эдельвейс

Однажды он всё же обмолвился о красоте. В горах, там, где каждый камень был смертью, где земля горела под ногами, они увидели цветок.

— Эдельвейс, — сказал кто-то.

Гитлеровцы считали его символом чистоты и побед. А для наших измученных, голодных матросов он стал просто знаком того, ради чего они живут. Ради красоты. Ради мира.

Цветок оказался бледным, желтоватым. Но в том аду, когда до спасительной выемки в скале надо было доползти под пулями, этот цветок казался неземным чудом.

Спустя много лет мой отец решил вырастить эдельвейс дома — захотелось увидеть его вживую, сравнить с рассказом деда. Пробовал раз за разом: семена не всходили. Но он упрямо пытался, пока однажды цветок всё же не проклюнулся и не зацвёл на подоконнике. В сравнении с роскошными розами и пышными георгинами эдельвейс выглядел скромно, даже блёкло. И тогда отец понял: не цветок был невероятно красивым. А жизнь была настолько сильно желанной, настолько отвоёванной у смерти, что даже бледный лепесток радовал глаз больше, чем всё золото мира.

Позже отец увидел по телевизору передачу про растения Кавказа и услышал, что настоящий эдельвейс в тех местах, где воевал прадед, — редкость, почти чудо. Он сказал тогда фразу, которую я запомнил:

«Значит, видели они не эдельвейс, а какой-то другой цветок, похожий. Но кто-то крикнул: "Эдельвейс!" — и это имя так приросло, в него так захотелось верить, что они любовались им как самым главным сокровищем. Вот тебе и вся радость на войне».

Возвращение

Жена прадеда, Наталья Пантелеевна Захарова, рассказывала отцу, каким он вернулся. На войне он курил и выпивал — и дома, в первый же день, так надымил, что выветрить запах не могли неделю. Напился, помянул, видно, тех, кто остался на каменных берегах Эльтигена да на дне Чёрного моря. Крепко выругался — и рухнул спать.

А утром встал. Молча собрал окурки. Спрятал свою знаменитую зажигалку из гильзы — тот самый патрон, который лежал в доме как немая реликвия. После этого он не сделал больше ни единой затяжки, ни глотка вина. Ни бутылки, ни горсти табака — вообще в руки не брал.

Сегодня, когда я пишу эти строки, я думаю о том, как мало мы знаем о своих героях. Главная память — не в базах данных. Она в молчании, которое мы научились уважать. В цветке, который мы пытаемся вырастить — в память о тех, кто не вернулся, и в благодарность тем, кто вернулся и прожил долгую жизнь, как прадед, проживший до 85 лет, до самого 1993-го. И в том, как мы сами цепляемся за жизнь, видя прекрасное в обыденном.

Эльтигена сегодня нет на картах. Есть Героевское. В Керчи и окрестностях установлен памятник Эльтигену, куда приезжают потомки десантников. И земля там до сих пор помнит ту самую огненную зиму, когда смерти противопоставили чудо, а ненависти — цветок.